люциус, как ты себя выносишь (noliya) wrote,
люциус, как ты себя выносишь
noliya

Хочу книгу написать. - А что так? - Да читать нечего.(с)
Хочешь прочесть фанфик со своим хедканоном - напиши его сам, ну.
Написала, чо. Естественно, кроссовер. Естественно, с ГП.
Блин)

Таймлайн ушел нахрен, захватив с собой обоснуй и оставив вместо себя мой идиотский хедканон, название которому «Малфой-мэнор как прибежище всех кроссоверов и страдающих дураков».


Вот уж чего не предполагал выпускник Дурмштранга господин Бинх, так это того, что в глухой малороссийской деревушке прошлое догонит его и нагло сунется в размеренную, казалось бы, жизнь длинным – а каким же еще! – носом и взмахами спутанных вороньих волос. В первую секунду даже дернулся было навстречу вываливавшейся из повозки фигуре в длинной черной крылатке, да потом сумел удержать себя на месте, унять бешено заколотившееся сердце. «Не бывает чудес, Александр» – саркастически произнес сам себе внутренним голосом, давно уже звучавшим бесстрастным тембром Люциуса, в те моменты, конечно, когда тот бывал бесстрастен. Этот голос был тем единственным, что не выжег в себе намертво калёным железом господин Бинх, отправившись в добровольную ссылку после того, как отгремела битва за Хогвартс, унеся с собой жизнь одного из тех немногих людей, кто был Бинху по-настоящему дорог и кем он совершенно по-щенячьи восхищался. Вот так примерно, как восхищается приехавшее недоразумение в черном привезшим его франтоватым столичным следователем. Всё остальное несгибаемый Александр Христофорович крепко запер на ключ, сдал в сейф Гринготса или наглухо похоронил в собственном сердце, запретив тому иметь какие-то другие функции, кроме как кровь по организму гнать.
Следы замёл тщательно, ни одна сова за все десять лет не нашла – да и искала ли? Постепенно обжился и привык, словно и правда всю жизнь в России-матушке провёл, на государевой службе верным псом режима. Даже сны научился отгонять безо всяких зелий – да и где их взять-то теперь было бы, эти зелья, спокойные и надежные, которые у одного только человека и получались так, что Бинх их мог выпить с закрытыми глазами, ничего не остерегаясь. Так что прошлое не тревожило его ни во снах, ни в реальности, а в быту он еще с суровых школьных времен привык магией практически не пользоваться, а потому теперь неудобств почти и не чувствовал.
И вот на тебе, пожалуйста – сначала какая-то откровенная чертовщина начала твориться во вверенном ему районе, причем такая, что сам он не смог бы с ней справиться, даже получи он из гринготского сейфа свою аккуратно сломанную пополам палочку. Ни в таком, ни в первозданном виде она бы ему не помогла – это зло и колдовство было чужое, хоть и веяло от него чем-то таким знакомым, что иногда пытался втолковать им директор Каракаров на Защите от темных искусств. Однако силы свои Бинх ни в бытность студентом, ни сейчас не переоценивал, так что четко понимал, что сам не справился бы всё равно. Потом приезжает столичный следователь, сам странный и явно имеющий какие-то свои особые дела и возможно даже счёты и с магией, и с чертовщиной. И привозит с собой вот это вот в виде писаря. Счастье еще, что глаза у этого вот не черные, а бездонно-голубые. Очень помогает остаться на краю собственного безумия, сбалансировать и не ухнуть в открывающуюся бездну. Можно даже почти с усмешкой наблюдать за тем восторженным обожанием, с которым писарь смотрит на своего строгого начальника, кажется, начисто лишенного простых человеческих чувств. Впрочем, - усмехается Бинх сам про себя, - все мы здесь не в своем уме. Покажите мне того, у кого тут простые человеческие чувства.
А потом случается пожар. Увидев, как воет от ужаса и отчаяния лохматое черное недоразумение, катаясь по земле, полицмейстер позорно сбегает. Понимает, что надо бы оказать какую-то поддержку, помочь хотя бы взглядом, но – не может. Слишком, оказывается, больно и близко это проходится по его собственному сердцу, которое вдруг напоминает, что оно живое, способное чувствовать, помнить и страдать. Невыкричанная когда-то собственная боль единственный раз в жизни оказывается сильнее долга, и Бинх малодушно поворачивается к чужому горю спиной. Он практически бежит по улицам Диканьки, чтобы сначала, домчавшись за какие-то считанные минуты до обрыва, посмотреть на вверенную ему деревню целиком, но потом понимает, что избрал неверное место дислокации: слишком ярко место только что пылавшего пожара, слишком притягивает оно взгляд. Неимоверным усилием воли он заставляет себя дышать ровно, закладывает одну руку за спину а вторую кладет на эфес шпаги (то единственное, кроме голоса Люциуса, что он позволил себе оставить как привычку из прошлого – руке всегда спокойнее, когда она сжимает оружие), после чего размеренным четким шагом отправляется к себе домой.
Когда Бинх заходит к себе и видит стоящего у окна живого и почти невредимого Якова Петровича, у него заходится сердце. От радости, от ненависти, от горечи и от вселенской обиды: выходит, можно спастись из огня, можно! При условии, конечно, что горло у тебя целое – невесело усмехается он внутренне, а вслух спрашивает:
- Но как?
- Уполз, - спокойно произносит господин Гуро, и Бинху чудится в этом какая-то непонятная насмешка и почему-то обещание. Он молча выслушивает план следователя, предоставляет ему всё, что тот просит, отдает собственную спальню, а сам всю ночь сидит и смотрит в темное окно невидящим взглядом. Если наутро господина Бинха спросить, какие картины проносились перед его внутренним взором, вряд ли он сможет внятно ответить, но там совершенно точно было гораздо больше прошлого, чем настоящего или будущего.
На следующую ночь ситуация меняется – Бинх не просто садится на лавку у окна, в руках у него бутылка с самогонкой. Гуро решительно выходит из спальни, держа за горлышко, будто собирается наносить ею сокрушающий удар, бутылку дорогого французского вина. Он встает перед удивленным полицмейстером и, странным движением не протягивая, а скорее отводя в сторону руку с бутылкой, произносит:
- Сейчас вы сначала возненавидите меня, милейший Александр Христофорович. А потом, наверное, простите. Потому что кто знает, что увидите вы на дне этой бутылки… - после чего сначала аккуратно забирает у Бинха самогон, а потом каким-то еще более странным движением вкладывает ему в руки вино. Реальность вокруг дергается давно забытым образом, а спустя мгновение господин Бинх ошарашенно сваливается в самый центр гостиной Малфой-мэнора, прижимая к груди бутылку, так коварно оказавшуюся портключом. В кресле сидит Люциус, почти не постаревший за прошедший десяток лет, но крайне смешно выглядящий с открытым на полуслове очевидно жаркого спора ртом. Его собеседник стоит у окна, выделяясь на светлом фоне черным каре и черным же сюртуком. У Бинха предсказуемо темнеет в глазах, и он, не понимая еще, радость или ярость ему выпустить вперед, шепчет: «Уполз, значит…».
- В конце концов, - произносит себе под нос Яков Петрович Гуро на другом конце света, - Люциус очень любит французское вино. Да и Снейп, насколько я помню тоже.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments