люциус, как ты себя выносишь (noliya) wrote,
люциус, как ты себя выносишь
noliya

Дневник читателя

"В Питере - жить!"
Сборник эссе о городе, от БГ до Татьяны Толстой, от Лизы Боярской до (о, как уместно было "до Путина", но нет) многих, многих.
Читала долго, с наслаждением откладывая, как порой откладываешь книгу, не в силах перемочь восторга и получать ее сразу подряд, а нужна пауза. В сборниках эссе с такими паузами проще - не довлеет сюжет.

Просто подряд. То самое "от" и до того самого "до".

Татьяна Толстая. Всё понятно. Как обычно берёт давно написанное и отдает в новый сборник. Надоел этот её приём уже раз на пятый (после разочарования и обиды первого), но всё равно каждый раз читаешь и наслаждаешься текстом.

Никита Елисеев. Кто такой? Оказывается, литературный и кинокритик, во как. Надо читать часто упоминаемого у него Лавренёва (примечание: стала читать бурный роман "Ветер", недоуменно и взахлеб. К середине поняла, что провалы в памяти глобальнее, чем казалось: уже читала, с таким же вопросительным восторгом). Говорит про море - и про необычность Петербурга как морского города, где обычно море - центробежная сила, всё стремится к нему, а тут оно где-то на задворках, так, что не сразу и осознаешь, что #унасжеестьнастоящееморе.

Андрей Аствацатуров. Как всегда - претендующий на цинизм пошляк.

Елена Колина. Двадцать лет (!) назад я зачитывалась ее "Дневником новой русской", ибо великолепно было написано. Это вам не какая-нибудь "Терракотовая старуха" Елены Чижовой (о ней - Елене - позднее), это было искрометно. И вот сейчас - мерзко. Тошнотворно. Мерзко той удивительной мерзостью, которая случается только от чтения/слушания текста, в котором автор ежебуквенно пытается показать, каждым пробелом кричит, что он-то - белая кость, не чета прочим. Он-то истинный петербуржец, настоящий. Говорит о явлении, подмечая его главную особенность - но почему-то даже не осознает, что эта особенность и есть суть данного явления, причем специально так и созданная: Толстовский дом, оригинален сейчас соседством Мистубиши и ржавой копейки, то есть отсутствием социального расслоения как системы - но Толстовский дом, первый (и единственный?) в истории так и создавался, таким и строился: соседством всех социальных слоев как системы.

Евгений Водолазкин. Как всегда: времени нет. Пространства, кстати, тоже - при всей конкретике оного.

Михаил Шемякин. Ну да, ну да.

Татьяна Москвина. Наверное, я все же никогда не забуду ту бургерную на Восстания, где почти четверть века назад я впервые открыла Pulse и впервые увидела эту фамилию: Москвина. Это было потрясение устоев и ошеломляющее открытие. И за него я до сих пор прощаю ей - всё.

Александр Мелихов. А это кто? Оказывается, взрослый и известный писатель, причем с тем еврейским уклоном (неудивительно), который, по идее, должен мне понравиться. И Ленинград-Петербург он осмысляет сообразно, неплохо и точно.

Дмитрий Быков. Которого я готова читать и слушать, слушать и читать. Развернул свой Город "как всякий неуроженец - не столько биографически или географически, сколько литературно", рассказав об анапесте и Нонне Слепаковой, о которой теперь тоже надо узнать подробнее.

Елена Чижова. А вот тут противоречий нет: омерзительность "Терракотовой старухи" предсказывала гадостность и этого текста. И нет, не удалась хвалёная мимикрия - как и всегда.

Даниил Коцюбинский. Красота была бы, изумительность и восторг, но что-то - подспудно? - отталкивает. Хотя напомнило о многом из собственной жизни, начиная от Аркадия Файвишевича Вексслера с его кирпичами - и заканчивая непонятным своим сейчас...

Андрей Битов. Битов для меня навсегда - Пушкинский дом, как полноводная река, в которую вошел однажды, и дважды уже не войдешь, как минимум потому, что надо сначала выйти. А как из этого выйдешь? Вот и есть для меня Битов навсегда один "Пушкинский дом", который не перечитываю, чтобы от восторга не захлебнуться, но который затмевает всё остальное полностью и совершенно...

Магда Алексеева. Тоже открытие этой книги - никогда раньше не слышала. Открытие приятное, хоть и не лишенное ноток современных, мне - неимпонирующих. Но очень понравился сам очерк.

Даниил Гранин. Гранин как-то в одночасье кончился для меня несколько лет назад каким-то своим высказыванием и бесконечными повторами из книги в книгу. Несмотря на то, что они менее приятны и приемлемы, чем у Толстой, их-то простить можно было бы, а вот высказывания - нет.

Виктор Тихомиров. Тоже новое, но перегруженность информацией и настроение очерка дает эффект "а пофиг, кто это", хотя написано хорошо и неплохо.

Наталья Галкина. Подходила с трепетом, ибо Галкина же. Тоже что-то такое читалось уже, ибо Галкина в свое время глоталась вся, запоем, любая строчка. Под финал сейчас уже откровенно зевала. Но попугайчик, этот вечный попугайчик - всё вернул и примирил. Я никогда не смогу этого объяснить, что значил (а теперь уже навсегда безжалостный суффикс прошедшего времени "л") для меня этот "кочующий попугайчик", чей призыв "Летим в Париж!" или нежный вопрос "Чаю хочешь?" всегда мною совершенно безошибочно улавливается везде. Потому что как бы там ни было сейчас, Катя была огромной частью моей жизни больше, чем четверть века. Этого не объяснишь никому.

Александр Кушнер. Говорит -поёт! - о Таврическом саде. Воспевает Тавриду. Крым - как прекрасна эта протянутая им связь, обозначенная, выловленная как очевидная в бесконечной и прекрасной петербуржской хмари.

Татьяна Мэй. Какое непередаваемое наслаждение: тексты Татьяны Мэй. Были бы. Если бы не политика. Да, такая вот усмешка (насмешка?) даже не знаю чего: живая, тонко-чувствующая, острая, настоящая настолько, что многим и не снилось ("не являлось под кайфом, не стучалось в стекло") - при этом мелочно-злобна и нетерпима к мнению, если оно не совпадает с ее. А если при этом человеку, это мнение высказывающему, не повезло оказаться среди друзей или значимых для Мэй персонажей, она, ничтоже сумняшеся, начнет высмеивать - и не мнение уже, но человека, причем тупо-странным в ее случае (совершенно ей неподобающим!) образом: рост, вес, привычки, одиночество... Видела не раз. Лично слышала в личной свой адрес. Оскал либерализма как он есть: нового ничего, но каждый раз о ч е н ь с т р а н н о. Поэтому вся хваленая живость и легкость обещающе-ожидаемого восторга не доставляет.

Валерий Попов. Тоже - открытие. На этот раз такое, что можно смело сказать: ради его одного уже можно было отвалить те бешеные деньги в "Буквоеде" за эту книгу. Пойду читать.

Ольга Лукас. Мы, старые жж-исты, знаем Лукаса совсем иначе, чем писателя Ольгу Лукас. Но это не отменяет ее прекрасности как писателя, в смысле рассказчика (как писателя - это к "Поребрику"). Просто вот это тот случай, когда хочется разнести личность автора и автора. Именно из-за жж.

Александр Етоев. Кто это? Хорошо, но не моё.

Ксения Букша. Тоже неплохо - но ещё больше не моё. Настолько, что если бы не уже усталость от книги в целом (не от книги, от своего "усаживания и писания отзыва"), то я бы даже порвалась в бой, поразбирала подробнее.

Андрей Степанов. Тоже кто это - и тоже устала. Но всё, всё интересно, составители поразительные молодцы!

Павел Крусанов. Кто такой? Очень интересно про Московский проспект. С любовью к тем местам, которую могут понять далеко не все жители Города. Я вот - могу понять, что она есть, но не могу ее вместить целиком.

Илья Бояшов. Хочется поехать в Петергоф и сесть в лабиринте.

Елизавета Боярская. Ну, миленько.

Михаил Пиотровский. Скучно, но видно, что Эрмитаж он на самом деле любит. И знает. Но исподволь противненькое - и владеет.

Наталия Соколовская. Забавное, но не моё.

Эдуард Кочергин. Вообще феерическая фигня.

Вадим Левенталь. Этим очерком завершается книга. И он о том, что центр Петербурга - бездна с воронкой. Да и сам Петербург, что уж там. И он всматривается, всматривается в тебя, всматривается...

Хорошая книга.
Спасибо!
Tags: #унасжеестьнастоящееморе, дневник читателя, юный хогварец
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments